Прагматизм и этика в мировой политике. Куда мы идем?

Хотя проблема этического измерения международных отношений довольно живо обсуждается в современной науке, на фоне большого объема литературы, посвященной этическому измерению политики (в целом), работы, касающиеся ее международного аспекта, выглядят весьма скромно. Между тем вопрос о «должном», «справедливом», «мо­ральном» в отношениях между государствами и народами и в поведе­нии их правителей по отношению друг к другу интересовал людей за много столетий до появления и науки о международных отношениях, и политической науки. Этими людьми были философски мыслящие политики и политически мыслящие философы, такие как Конфуций, Каутилья, римские стоики, Макиавелли, Монтескье, Кант, Гегель, Маркс с Энгельсом, Ницше, Ленин, Троцкий, Рассел и многие другие.

У отмеченного измерения имеются и нефилософские аспекты (до­стойные внимания исследователя), о чем свидетельствует существу­ющая научная литература. П. А. Цыганков, посвятивший отдельную главу своей «Теории международных отношений» их «этическому измерению», выносит на обсуждение такие вопросы, как «взаимо­действие права и морали в сфере международных отношений, общее и особенное в их содержании и проявлении; ...специфика трактовок международной морали представителями различных теоретических школ и направлений в истории и в настоящее время; ...императивы международной морали в свете процессов глобализации, свойствен­ных современному этапу мирового развития». И это далеко не весь круг проблем «международной морали», которыми могли бы заняться наряду с философами историки, социологи, правоведы.

С учетом междисциплинарного характера затронутой проблемы одна из задач заключается в том, чтобы выделить несколько групп вопросов или аспектов вопросов, касающихся этического измерения международных отношений и имеющих более или менее отчетливо выраженный философский характер. Это по большей части не новые вопросы: некоторые из них не единожды ставились и обсуждались в рамках общей проблемы «политика и мораль». Было бы, однако, по­лезным, во-первых, исследовать их применительно к сфере междуна­родных отношений (это если и делалось, то редко и бессистемно) и вы­явить возможную специфику их проявления в пределах данной сферы, а во-вторых, рассмотреть проблему философии морали на базе опыта, накопленного народами и государствами мира за долгие годы их обще­ния друг с другом.

Первый вопрос, который следовало бы поставить при философс­ком анализе этического измерения международных отношений, — это вопрос о сущности и генезисе этого измерения. Подавляющее большин­ство исследователей, высказывая несовпадающие суждения о рассмат­риваемом предмете, не отрицают сам факт наличия в международных отношениях морального аспекта. Более того, появилось и получило распространение в научной и учебной литературе такое понятие, как «международная мораль»4, в содержании и смысле которого следова­ло бы разобраться с самого начала. Вопрос тем более закономерный, что единого толкования понятия «международная мораль», насколько можно судить политературе, пока не выработано, и это крайне затруд­няет понимание смысла высказываний, в которых оно используется.

Теоретически возможно несколько вариантов его толкования.

1. «Международная мораль» — это просто фигура речи, более лако­ничный синоним выражений типа «моральное (нравственное) измерение международных отношений», «проявление морали в международных отношениях» и т.п.

2. «Международная мораль» — это совокупность нравственных ка­тегорий («добро», «зло», «справедливость», «долг» и т.п.), допус­кающих разное толкование, но одинаково приемлемых и при­нимаемых (в качестве пустых форм) всеми или почти всеми субъектами международных отношений.

3. «Международная мораль» — это совокупность одинаково ис­толковываемых и принимаемых всеми, почти всеми или толь­ко некоторыми членами международного сообщества (а значит, и действующих в разных пределах) нравственных норм, своего рода международный моральный кодекс, сближающийся по статусу с кодексом норм международного права.

4. «Международная мораль» — это своего рода международный мо­ральный императив (что-то вроде кантовского категорического императива), т.е. свод норм, не обязательно принимаемых чле-

нами международного сообщества, но обозначающих ту нравст­венную планку, до которой они должны были бы «дотянуться».

5. «Международная мораль» — это реальное состояние нравствен­ных отношении и нравственного сознания (в их нормативном и не­нормативном аспектах), сложившихся между субъектами меж­дународных отношений.

Некоторые исследователи выделяют в рамках «международной мо­рали» (в качестве ее разновидности) «межгосударственную мораль», которая создается и реализуется в процессе межгосударственного об­щения. Однако и в этом частном случае остаются непроясненными или не вполне проясненными вопросы о содержании, генезисе, мас­штабах распространения, действенности и других характеристиках «международной морали». Многозначность этого понятия настраивает на крайне осторожное обращение с ним, тем более что оно рождает ил­люзию реального существования того, чего человечество на самом деле пока еще не выработало и, возможно, не выработает никогда, — мас­штабного и действенного нравственного аналога и дополнения между­народного права.

Несмотря на отсутствие однозначного определения, мы будем пользоваться понятием «международная мораль», во-первых, как более экономным синонимом понятия «моральное, нравственное измерение международных отношений» (в этом случае оно берется в кавычки) и, во-вторых, имея в виду совокупность нравственных норм (правил по­ведения), которые к настоящему времени получили распространение в международном сообществе в качестве общепризнанных. «Междуна­родная мораль» — разновидность более общего, родового понятия мо­рали, которое и поныне остается предметом философских дискуссий. Его различные толкования — это зачастую следствие различия фило­софских течений (направлений), в рамках которых формировались со­ответствующие понятия и концепции морали. В этой связи мы ограничимся операциональным определением морали (в духе Дж. Ст. Милля и Э. Дюркгейма) как исторически сложившейся и действу­ющей в рамках данного социума совокупности «правил поведения» — нормативных и ненормативных, регулирующих отношения между его членами.

В соответствии с таким пониманием «международной морали» мы будем исходить из представления о существовании нормативных и ненорматив­ных «правил поведения», регулирующих отношения между субъектами международных отношений. Как сложились и как действуют эти «прави­ла», каковы их состав и содержание, как влияют они на международные отношения, как изменяются с течением времени — эти и другие вопросы из того же ряда и могли бы, как представляется, стать в первую очередь предметом рассмотрения философии международных отношений.

Первая группа вопросов — о генезисе международной морали. «Спе­цифика развития международного права состоит в том, что его нормы создаются путем согласования позиций различных государств мира. Ни одно государство, независимо от его влияния в мире, не может само­стоятельно создать нормы международного права или навязать свое законодательство международному сообществу». А как складывают­ся нормы международной морали? Ясно, что ни о каком «согласова­нии позиций различных государств» тут не может быть речи.

Международная мораль многослойна: ее архаичные слои насчи­тывают не одно тысячелетие, причем со времени возникновения они не раз подвергались модификации и на них накладывались все новые и новые слои, так что теперь уже совершенно невозможно найти их ав­торские истоки. И все же: как рождаются нравственные нормы меж­дународного общения — прежде всего те из них, которые провозгла­шаются в качестве общепризнанных? Действует ли тут только стихия или она дополняется и корректируется какими-то целенаправленными «согласованиями»? Как осуществляется (если осуществляется) такое согласование и кем? Кто освящает международную мораль своим авто­ритетом, без коего ни о какой морали не может быть и речи?

Это важно

Международная мораль — это не проекция какой-то одной национальной системы нравственных норм на международное сообщество, а производ­ное от целого ряда таких систем. Говоря иначе, это продукт взаимодей­ствия, рожденный в опыте — сложном, противоречивом опыте — их об­щения. Вместе с тем совершенно очевидно, что генетически современная международная мораль восходит к западной цивилизации и культуре.

Последнее не значит, что международная мораль противоречит культуре стран Востока или вовсе не имеет восточных корней, однако принципы ее имеют западное происхождение, а следовательно, несут на себе печать либерально-буржуазной и буржуазно-демократиче­ской идеологии, что можно сказать и об основных нормах междуна­родного права.

Вторая половина XX в. отмечена ростом воздействия американ­ской культуры (а значит, и американского нравственного сознания) на формирование международной морали. Именно американский опыт и американские национальные интересы сыграли, как представляется, решающую роль в придании «демократии» и «правам человека» статуса «общепризнанных моральных ценностей», который они обрели сего­дня. Это лишний раз подтверждает, что страна, выступающая в качест­ве политического и военного гегемона (лидера) на том или ином этапе мирового исторического развития, оказывает определяющее воздей­ствие на развитие и коррекцию действующей международной морали. Было бы интересно проследить в исторической ретроспективе внут­реннюю логику изменения состава и содержания норм этой морали. Например, за счет взаимодействии между нормами морали и нормами права, которые не только обогащали друг друга, но в ряде случаев пе­реходили друг в друга. («Права человека» стали элементом морального измерения международных отношений, уже обладая статусом нормы международного права.)

Вторая группа вопросов, которую не может обойти вниманием фи­лософия международных отношений, касается соотношения и принци­пиальной совместимости международных отношений (мировой полити­ки) и нравственности. Поскольку в современном — в основе своей все еще анархичном, как скажет представитель реалистского направления в политической науке, — мире национальная внешняя политика, т.е. политика, проводимая на международной арене нациями-государ­ствами, строится на основе приоритета национальных интересов|0, то поставленный выше вопрос следовало бы перевести в плоскость со­отношения и принципиальной совместимости национальных интересов и нравственных принципов. Иначе говоря, могут ли государства, отста­ивая свои национальные интересы, руководствоваться нравственными императивами или все рассуждения иных политиков о приверженности морали в международных отношениях — не более чем дымовая завеса?

Ответы современных политиков и теоретиков на поставленный вопрос укладываются в три основные формулы. Формула первая: внешняя политика государства может быть нравственно ориентированной (ради­кальный вариант этой формулы предполагает, что она не только может, но и должна иметь нравственную ориентацию). А поскольку ни одно государство не отрицает своей функции защиты национального инте­реса, то формулу эту следовало бы читать следующим образом: защита национального интереса может (и должна) согласовываться с ориентацией на нравственные ценности. В этом духе высказывается абсолютное боль­шинство государственных деятелей. В этом же духе выдержаны и все основные международные политические документы современности.

Формула вторая: внешняя политика государства должна быть вне­морально ориентированной. Иначе говоря, субъект международных отношений не отрицает моральных норм как таковых, но строит — совершенно осознанно — свою внешнюю (а в большинстве случаев и внутреннюю) политику без их учета. Он не пытается ни подчинить свой национальный интерес моральной догме, ни противопоставить его морали. Едва ли не классическое выражение этой позиции мы на­ходим у Маркса и Энгельса. «Коммунисты, — объясняли они в “Не­мецкой идеологии”, — не выдвигают ни эгоизма против самоотвер­женности, ни самоотверженности против эгоизма и не воспринимают теоретически эту противоположность ни в ее сентиментальной, ни в ее выспренной идеологической форме; они, наоборот, раскрывают ее материальные корни, с исчезновением которых она исчезнет сама собой. Коммунисты вообще не проповедуют никакой морали... Они не предъявляют людям морального требования: любите друг друга, не будьте эгоистами и т.д.; они, наоборот, отлично знают, что как эгоизм, так и самоотверженность есть при определенных обстоятельствах не­обходимая форма самоутверждения индивидов».

Формула третья: внешняя политика государства не может быть мо­рально ориентированной, поскольку политика и нравственность в принци­пе несовместимы. Последовательная защита национального интереса неизменно приходит в противоречие с общепринятыми (или счита­ющимися таковыми) нормами нравственности. В более радикальном (например, ницшеанском) варианте эта формула допускает отрицание морали как таковой, как института культуры. На первый взгляд может показаться, что это повторение второй формулы, однако при более внимательном ее прочтении различие становится очевидным: непри­знание морали и отрицание морали — вещи разные. И если второй формулы придерживается меньшинство политиков, то о своей привер­женности третьей формуле говорят вообще единицы, хотя есть основа­ния полагать, что думают так многие.

Политики и политологи бьются и, конечно, будут и дальше биться над доказательством истинности той или иной из названных формул. Однако и сам факт длительного, хотя и немирного сосуществования названных формул, и их структура, и характер доказательной базы сви­детельствуют о том, что мы имеем дело с суждениями антиномического порядка.

Третья группа вопросов касается критериев нравственного и без­нравственного в международных отношениях. Некоторые из категорий этики заключают моральную оценку в самих себе: «добро» — нравственно, «зло» — безнравственно; «справедливость» — нравственна, «несправедливость» — безнравственна и т.п. Однако этот категори­альный абсолютизм носит ограниченный, а главное — формальный характер. Что именно считать «нравственным» и что — «безнравствен­ным»? Ответы на эти вопросы носят относительный характер: то, что для одного — «добро» и «справедливость», для другого — «зло» и «не­справедливость». Этот нравственный релятивизм, связанный с разли­чием культур, социальных статусов, собственного опыта, а в конечном счете — частных потребностей и интересов, явственно обнаруживается внутри отдельных обществ.

Еще более отчетливо проявляется он в сфере международного об­щения, где нравственные различия часто оказываются более радикаль­ными и нередко способствуют возникновению международных проти­воречий и конфликтов14. Это связано с рядом обстоятельств. Во-первых, с более радикальным различием культур (и порождающих их цивили­заций), присущих разным народам. Во-вторых, с более существенным разрывом в характере и содержании потребностей и интересов разных народов и государств, которые в условиях глобальной анархии не могут быть нивелированы (как это обычно происходит внутри отдельных го­сударств) единой властью. В-третьих, с возможностью силового обес­печения своей нравственной позиции и стоящего за ними националь­ного интереса.

В связи с этим возникают два вопроса, требующие философско-те­оретического осмысления: о природе критериев нравственного и без­нравственного в международных отношениях и о составе круга общих (общепризнанных) нравственных ценностей.

Если эти понятия релятивны, т.е. проявляются через отношения между взаимодействующими субъектами, то не означает ли это, что та­ковыми должны быть и их критерии: нравственно то, что соответствует общим целям и потребностям вступающих во взаимодействие субъек­тов? Если они образуют систему, то следует ли отсюда, что и критерии нравственного приобретают системный характер: нравственно то, что соответствует целям и потребностям системы как целого? Вопрос тем более не простой, что при этом открывается пространство для возник­новения диссонансов (противоречий) между интересами и потребно­стями целого и образующих его элементов.

Что касается состава общих нравственных ценностей и расшире­ния их круга, то и тут не все просто. Расширение этого круга налицо, но происходит оно при сохранении противоречий, пути решения которых выглядят проблематичными в современных условиях.

В качестве примера можно сослаться на такие ценности, как «мир меж­ду народами» и «права человека», которые в XX в. обрели статус уни­версальных. В этой связи следует напомнить, что, хотя многие крупные мыслители прошлого рассматривали состояние мира в качестве одной из высших политических и нравственных ценностей, у них были не ме­нее сильные противники, считавшие таковой войну. Сегодня практически общепризнано, что война — зло и что она безнравственна, а мир между народами — благо, имеющее высоконравственную природу. Сравнитель­но недавно появились в числе общепризнанных моральных ценностей и «права человека». А среди самых последних приобретений — «защита (сохранение) окружающей среды», «нераспространение оружия массово­го уничтожения» и другие социально-политические ценности с отчетливо выраженной нравственной окраской.

Есть ли основания утверждать, что эти и другие ценности, провоз­глашенные в качестве общепризнанных, приобрели характер нравс­твенного императива; что они приняты политиками в качестве ру­ководства к действию; что они отражают состояние общественного сознания всех или большинства народов мира?

Четвертая группа вопросов касается функций и роли нравственности в международных отношениях. Отличаются ли они от функций, выпол­няемых моралью внутри отдельных обществ, и если да, то в чем эти от­личия?

Это важно

Очевидно, что подобно тому, как внутри отдельных обществ мораль выпол­няет функцию регулятора отношений между их членами, так и на между­народной арене она выступает в качестве одного из элементов системы регуляции отношений между акторами, действующими на междуна­родной арене. Мы говорим «одного из элементов», имея в виду, что наряду с моралью функцию регуляции выполняют международное право и не рег­ламентируемая правом сила, принимающая разные и порой весьма изощ­ренные формы (агрессия, санкции, блокада и т.п.) и представляющая собой проявление анархии в международных отношениях.

К сказанному следует тут же добавить, что и право, и мораль оказы­ваются действенными лишь при условии опоры на силу в том или ином ее проявлении. Международное право опирается на силу государств и международных организаций, прибегающих в случае необходимо­сти к международным санкциям. Мораль опирается на силу авторитета в лице международного общественного мнения, носителями которого могут выступать общественные и государственные организации, ин­ституты (например, пресса, церковь) и даже пользующиеся междуна­родным признанием частные лица.

На наш взгляд, главной и определяющей в международных отно­шениях является нормативная функция, которая, как показывает ее название, заключается прежде всего в предписывании субъектам ми­ровой сцены норм их взаимоотношений. Каких именно норм — во­прос по самой своей природе открытый: конкретные потребности го­сударств, определяющие в итоге содержание этих норм, меняются от эпохи к эпохе, а вместе с ними меняется и представление о конкретном содержании моральных ценностей.

Отечественный исследователь Э. А. Поздняков, иронизируя по поводу морализаторов-«заклинателей», настаивающих на том, «что политика долж­на быть нравственной», утверждает: «Можно побиться об заклад, что, если спросить любого такого заклинателя и горячего сторонника моральности политики, что означает словосочетание “нравственная политика” и каковы те принципы, коих должна держаться политика, чтобы быть моральной, вряд ли мы получим вразумительный ответ. Сошлются непременно на общечелове­ческие моральные ценности, не без труда припомнят две-три из десяти за­поведей, вроде: “не убий”, “не укради”, “не прелюбодействуй”, к политике в общем-то не имеющих прямого отношения, и это, наверное, все».

Возможно, в большинстве случаев было бы именно так: припомни­ли бы кое-что из библейских заповедей, а наиболее «продвинутые» со­слались бы даже на категорический императив Канта. Но думается, что в нынешних условиях, говоря об «общечеловеческих» ценностях, сосла­лись бы еще на конвенциональные ценности, представленные в первую очередь ценностями социально-политическими — как «вечными», так и главным образом теми, что стали актуальными во второй половине XX в. Это все тот же «мир между народами». Это «ненасилие». Это «толе­рантность». Это, разумеется, «свобода» и «справедливость»'6. Возможно, упомянули бы о «нераспространении ядерного оружия», «защите окружа­ющей среды», а то и о «плюрализме». Но в центр поставили бы конечно же «демократию» и «права человека». И все это — в качестве ценностей, составляющих «международную мораль».

Мы оказываемся, таким образом, свидетелями любопытной мета­морфозы: политические ценности (часть из которых, как, например, «права человека», были до поры до времени объектом защиты внутри­государственного права стран, следовавших по пути либеральной де­мократии) становятся объектом защиты еще и со стороны международ­ного права, обретают статус международных моральных ценностей со всеми вытекающими отсюда последствиями — не только моральными, но и политическими. Например, «гуманитарная интервенция» против той или иной страны, осуществляемая под предлогом защиты прав человека, нарушаемых в этой стране, получает теперь не только меж­дународно-правовое обоснование, но и моральное оправдание. Нечто подобное происходит ныне и с таким понятием, как «демократия».

Все это может служить лишним подтверждением того, что обще­человеческие моральные ценности, оказывающиеся на поверку зачас­тую трансформированными политическими ценностями, являются (по крайней мере в большинстве своем) продуктом творчества лишь части человечества — а именно той его части, которая на данном этапе исто­рического развития обладает превосходящей силой, и отражают лишь частные национальные интересы и потребности, выдаваемые за общие.

Это важно

Предписание определенных норм поведения есть одновременно и обо­значение (пусть косвенное) границ применения насилия одними субъектами международных отношений против других. Международная мораль, таким образом, выполняет функцию ограничения произвола в этих отношениях. Формируя поле консенсуса, регулируя их, нравственные нормы если и не примиряют национальные интересы, то до какой-то степени смягчают про­тиворечия, существующие между пусть и не всеми, но многими членами мирового сообщества.

Дюркгейм видел «характерную черту моральных правил» в том, что «они выражают основные условия социальной солидарности». Нравственность, по его словам, «имеет существенной функцией сде­лать из индивида неотъемлемую часть целого и, следовательно, от­нять у него кое-что из свободы его действий». Вывод Дюркгейма справедлив и применительно к международным отношениям: мо­раль и в этой сфере выполняет интегративную функцию, способствуя включению членов международного сообщества в мировую полити­ческую систему.

А как обстоит дело с ролью морали в международных отношениях? В литературе — как отечественной, так и зарубежной — высказываются разные суждения по поводу роли, экстремумы которых, как и следова­ло ожидать, представлены пессимистами и оптимистами19. При этом и те и другие находят достаточно весомые аргументы в подтверждение своих позиций.

Это важно

На наш взгляд, роль морали в международных отношениях не имеет (в целом) фиксированной динамики и меняется в зависимости от из­менения ее роли в системе регуляции последних — системе, элементами которой являются, как отмечалось выше, сила (и «мягкая», и «жесткая») и международное право. Когда «молчит» (вынуждена «молчать») сила, громче звучат голоса международного права и морали. Когда сила выхо­дит на передний план, то мораль и право нередко превращаются в жалкое прикрытие силовых акций. Но сила чаще всего «молчит» тогда, когда ей противостоит более или менее равная сила, т.е. в условиях баланса сил. И напротив, нарушение этого баланса ведет в итоге к ослаблению мораль­ных и правовых «сил сдерживания».

Степень влияния нравственных норм в международных отношени­ях прямо пропорциональна балансу сил между ведущими державами и их союзниками. Чем ближе этот баланс к идеальному и чем меньше воз­можностей применить силу, не оставаясь при этом безнаказанным, тем больше государства вынуждены считаться с нормами морали и между­народного права. И напротив, если государство, защищая свой нацио­нальный интерес, не сталкивается со сдерживающей силой другого государства (других государств), оно мало прислушивается к повеле­ниям нравственных норм. Лучше других об этом сказал И. Кант: «Го­сударство, имеющее возможность не подчиняться никаким внешним законам, не будет ставить в зависимость от суда других государств тот способ, каким оно отстаивает по отношению к ним свои права...»

Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос о перспективах эво­люции роли морали в международных отношениях в контексте тех соци­альных, политических, экономических и культурных процессов, ко­торые охватили мир в последние десятилетия и продолжают нарастать сегодня. Это глобализация, которая одновременно и объединяет мир, и разрывает его на части, разрешая одни противоречия между народа­ми и порождая другие (что, собственно, и находит отражение в таких контрпроцессах, как антиглобализм и альтерглобализм). Это, как ее называют иногда, глобальная релятивизация суверенитета, связанная с изменением функций, роли и места государств в международном со­обществе и порожденным им изменением представлений об их мораль­ном долге, обязанностях и ответственности. Это формирование нового политического порядка, который пришел на смену Ялтинско-Потсдам­скому порядку, но оказался на поверку не менее, а в некоторых отно­шениях более проблемным и конфликтным, чем прежний.

Возникает вопрос: а возможно ли в этих условиях повышение эф­фективности международной морали хотя бы до такого уровня, какой характерен для морали внутриобщественной, и если да, то как этого до­биться?21. Могут ли в новых условиях быть найдены пути к смягчению противоречий между моралью и политикой в сфере международных от­ношений? Вопросы тем более актуальные, что есть, как представляется, все основания говорить о моральном кризисе в современных международных отношениях, проявляющемся в том, что на фоне усилившейся мораль­ной риторики и под предлогом защиты прав человека, предотвращения гуманитарных катастроф, освобождения человечества от тиранических режимов, недопущения накопления и распространения оружия массо­вого уничтожения и т.п. предпринимаются широкомасштабные акции, принципиально противоречащие тем самым нормам международной морали, именем которых оправдываются эти операции.

При всем многообразии обсуждаемых путей решения проблемы (повышение международной ответственности всех государств, и в пер­вую очередь членов «восьмерки»; усиление роли глобальных и регио­нальных институтов и т.п.) дело сводится, в сущности, к одному: как разрешить противоречия между национальными интересами (а примени­тельно к мировой системе — противоречия между интересами отдельных государств как элементов этой системы и системой в целом)! Как повы­сить степень доверия государств друг к другу?

В последние годы теоретики международных отношений и даже политики все чаще обращают свои взоры к Канту, предложившему в свое время путь к «согласию политики с моралью». Согласию, не­посредственной целью которого было бы обеспечение «вечного мира», но которое открывало бы более широкую перспективу разрешения фундаментального конфликта между эгоистическими интересами от­дельных государств без использования насилия.

Этот путь Кант видел в создании «союза народов» в рамках «фе­дерации, которая должна охватить постепенно все государства и при­вести таким путем к вечному миру»: «...согласие политики с моралью возможно только в федеративном союзе... и вся дипломатия государств имеет в качестве правовой основы установление такого союза в воз­можно большем размере».

Можно, наверное, не спорить с традиционной оценкой идеи феде­рации, предлагаемой Кантом, как утопической. Но можно ли расценить как утопическое представление философа о том, что единственный радикальный путь к разрешению противоречий между национальны­ми интересами, а в идеале и к победе власти морали над властью силы в международном масштабе — это создание союза свободных народов, будь то в рамках федерации или в иных, качественно подобных фор­мах? И разве не ее своеобразными модификациями (порой, впрочем, далеко от нее отходившими) были идеи «мирового государства», пред­лагавшиеся в XX веке?

Сегодня, когда идут процессы интеграции в Европе (Европейский Союз), Северной Америке (НАФТА), Восточной Азии (ВАС) и других регионах мира, когда все громче начинают говорить о необходимости создания «глобальной либеральной империи», не обретает ли кантов­ская идея федерации контуры реального плана, наконец-таки откры­вающего путь к преодолению противоречий между национальными интересами и глобальными потребностями, к победе морали над си­лой? И не подтверждается ли все-таки истинность идеи Канта о созда­нии международной федерации или ее аналога как единственного пути к такой победе?

Думается, что создание глобального союза народов а 1а Кант выглядит ныне столь же нереальным, как и создание «мирового государства», «миро­вого правительства», «всемирного парламента» и даже «глобальной либе­ральной империи». И сожалеть об этом в нынешних условиях не стоит. Если бы вдруг эти проекты оказались осуществимыми, то в современном мире они, вероятнее всего, имели бы следствием не разрешение, а новое обострение мировых противоречий, ибо в условиях не сбалансированного в силовом отношении и культурно разнородного мира привели бы не к гармонизации интересов внутри соответствующей глобальной структуры, а к усилению на­сильственного навязывания интересов более сильных ее членов более сла­бым со всеми вытекающими отсюда драматическими, а возможно, и траги­ческими последствиями.

Что касается идеи Канта о союзе свободных народов как един­ственном радикальном пути к разрешению противоречий между си­лой и правом, силой и моралью в пользу права и морали, то резонно, несколько перефразируя известного политического деятеля, заметить: возможно, это слишком радикальная и потому далекая от осуществле­ния идея, но ничего лучшего человечество пока не придумало. Все ос­тальное — паллиативы. Но именно с ними, скорее всего, нам и жить в обозримом будущем. А значит, именно из них и исходить при постро­ении политических планов и представлений о возможной роли морали в международных отношениях и об их перспективах.

<< | >>
Источник: Под ред. Шаклеиной Т. А., Байкова А. А.. Мегатренды: Основные траектории эволюции мирового порядка в XXI веке. 2013

Еще по теме Прагматизм и этика в мировой политике. Куда мы идем?:

  1. Куда вы прячете страх?
  2. Куда вы прячете свой блеск?
  3. Пересмотр итогов Второй Мировой войны в современной мировой политике
  4. Этика деловых отношений
  5. Активный менеджмент, или «куда хочу, туда иду»
  6. 4. Социальная ответственность и этика менеджмента
  7. Мировая экономика и мировая политика в условиях глобализации
  8. ПОЛИТИКО-ПРАВОВОЕ ИЗМЕРЕНИЕ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ И МИРОВОЙ ПОЛИТИКИ
  9. Понятие и критерии мировой политики. Взаимосвязь внутренней и внешней политики
  10. § 1. Мировая политика и мировой политический процесс
  11. 10.1. Этика делового общения
  12. 4.3. Этика менеджмента
  13. ЧТО ТАКОЕ ЭТИКА МЕНЕДЖМЕНТА?
  14. 36. ЭТИКА НА ФОНДОВОЙ БИРЖЕ
  15. 16.5. СОЦИАЛЬНАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ И ЭТИКА В БИЗНЕСЕ
  16. Глава 13 ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЭТИКА
  17. Соотношение категорий «международные отношения», «международная политика» и «мировая политика»
  18. 2. Мировая политика
  19. НАЦИОНАЛИЗМ В МИРОВОЙ ПОЛИТИКЕ